Утки и хлеб

Евгений Журавли

Мы шли по одному из пешеходных мостов Нижнего озера, темнело, серые комочки уток неспешно чертили блестящую гладь, слева сиял Кристалл Хаус, справа ещё было видно, как бегуны и велосипедисты поднимаются в горку, ребята разговаривали кто о чём, и тут она громко спросила, с чем у нас ассоциируются отели. Компания продолжала вести свои разговоры, все уже были немного под вином, я был ближе всех к ней и хотелось поддерживать разговор, но что ответить, когда человек спрашивает, с чем ассоциируются отели? Конечно, с чем-то ассоциируются, вызывают очень даже однозначный шлейф воспоминаний и впечатлений, но вряд ли стоит излагать это девушке. Тем более искусствоведу, да ещё в компании художников и всяких эстетов. Скорее всего, у нас разные истории. Все тут такие возвышенные. Казалось, кто-то другой возьмётся за ответ, ведь прозвучало достаточно громко. Но остальные были увлечены своими беседами, а я оказался ближе. Естественно, не услышав отклика, она направила вопросительный взгляд на меня. Я молчал. Что сказать? Конечно, бывает туризм, и люди отправляются в путешествия, сам много раз так поступал. На курортах это пьяное веселье, когда подогретые и осмелевшие люди неловко подкатывают к таким же или изображают загадочную готовность, играют из себя кого-то, надеясь на маленькую интрижку, злятся на отсутствие взаимности и, в конце концов, отдаются хоть кому-нибудь. Встречаются и благопристойные семьи с остроязыкими мамашами, рассыпающими всем вокруг замечания, пока их тучные мужья жадно алчут чужие буфера. Но не везде есть пляжи и олл-инклюзив, а отели есть во всех городах. Тут всё проще. Если честно, как подумаю, аж сводит что-то в животе, как в четырнадцать. 

Я поднял взгляд на строгую эстетику Кристалл Хаус и не смог сходу найти слова. «Так что?» — спросила она. Не видел раньше, как она улыбается. Видимо, вино сделало своё дело. Белая ниточка зубов, задорный взгляд. Тонкая и высокая как оса. Глаза наравне — непривычно. Явно хочет рассказать всем какую-то свою историю. Пусть говорит. Зачем ей вообще мой ответ? Я знаю только два назначения отелей. Первое — когда бросаешь усталое тело на койку, чтоб утром, поборов ломоту, отправиться дальше, даже не успев рассмотреть интерьер. И второе. «Так что?» — повторяет она. Наверное, для неё это романтика, путешествия. Явно видела мало отелей, раз спрашивает. Редко бывала в большом пути. А там романтики хоть отбавляй. Плохо пахнущие дорожные оазисы, куда сбегают неприкаянные сердца от безысходности близлежащих целомудренных городков, а томимые дальнобойщики без конца хлопают дверями, выходя со стаканом пива на стоянку, где в малолитражке скучает компания путан. Или маленькие отели южной Европы, будто созданные для праздности местных, которые, оторвавшись от наливок и двусмысленных шуток, с удивлением озирают настоящего путешественника. Да и ближневосточные тихие чертоги, где после шёпота с управляющим, молодой бородач стремительно вводит в холл фигурку в чёрном и спешит исчезнуть в тенях коридоров. Жизнь борется с пустотой. Везде. Ищет пустоту и наполняет собой. Романтичней не придумаешь. Вечный инь-янь. Люди едут в отели. После дискотек и в рабочее время, на нетрезвую голову и ясную, в случайные места или оговорённые за полгода. Всегда. Целый скрытый мир, полноводный и могучий, как подземные реки, питающие рост корней. Мы видим деревья лишь снаружи. Кем, она думает, наполнен Кристалл Хаус? Вопросительный взгляд. «Ну?» Что она хочет услышать? Ведь наверняка собралась рассказать что-то. Зря я отмахнулся жестами, изобразив, мол, «что тут рассказывать, говори сама». Заметила смятение. 

Её улыбка застыла, глаза расширились. «Ой, а я и не подумала, что для некоторых…» Ладонь к приоткрытым на полуслове губам, брови ввысь. Вроде подведены карандашом. А ногти без маникюра, аккуратные. Обернулась к остальным: «Вы представляете? Я спросила, с чем ассоциируются отели, он, мол, не буду отвечать!» Охает, смеётся, пытается поймать взгляды окружающих. Ребята как раз остановились на мосту, покидать что-нибудь уткам. Кто-то заинтересованно промычал, разговор переместился в неприятную близость. Легонько троллят меня, разгоняют тему. Зачем встали здесь? Хлеба-то ни у кого, только какие-то печенюхи. 

«Я ж и не думала, что это деликатная тема! Господи, какая я наивная рядом с мужчинами, подумать только, простите меня». Задорный колкий смех, пара беззлобных острот в мою сторону — эстетские шутки, оказывается, вполне приземлённые. Утки лениво бороздят темноту, ориентируясь на всплески. Забавные создания. Нащупав еду, громко чавкают, даже хрюкают. Уже и не улетают на зиму. А ещё говорят — главное, чтоб попа в тепле. Не. Главное, чтоб было чем похрюкать от удовольствия. Ради этого и попу морозят.

Давным-давно, когда-то давно, очень давно, а может ещё раньше, или даже до этого… Накатывает воспоминание, как здесь, прямо на этом месте, тыщу лет назад стоял и так же кидал вниз крошки. Не было копейки даже на кафе. Ни прошлого, ни будущего. Никаких шансов, только желание быть близко. Холод, птицы, ускользающее тепло рук, горячее дыхание. Когда нет ничего, легко дарить всё: «Хочешь прямо сейчас оказаться со мной в самом многозвёздном отеле?» Она, помедлив, кивнула. Обнял её: «Смотри вверх». На темнеющем небе уже высыпалось несколько горстей сияющих точек. «Вот. Наш пятисотзвёздочный…» Всякое бывало потом. Но такого отеля в моей жизни больше не было. 

«Давайте возьмём вина, ещё посидим на воздухе», — предлагает кто-то. Почему бы нет, сегодня важный для ребят день, открыли выставку. Она держится близко, демонстрирует стакан, требуя следить за его наполнением, шутливо укоряет, бросая взгляд на Кристалл Хаус. Отшучиваюсь, что пять звёзд — это другое. Сам лишь пару раз бывал в таких. Два санузла, три спальни, что-то вроде кухни, стол на шесть персон, отдыхающая гостиная. Семьёй удобно, конечно. Но одному — то же, что и на пять классов ниже. У отелей странное свойство — арендованный номер будто не завершён, пока живёшь в нём один. Взывающая пустота одиночества, требующая наполнения. Хоть и пять звёзд, некомфортно. В холле командировочные, пытающиеся изображать хозяев жизни, губастые модели у стойки. Сначала думал — постоялицы, потом понял. Цену не спрашивал. Куда мне. Только напиться. Двери распахиваются, входит очередная пара. Всё то же самое. Приезжают на одном такси, скоро разъедутся на разных.

Художники и эстеты уже поднабрались, шумят. Ей всё не дают повода рассказать её историю. Обычная хмельная беседа, кто во что горазд. Она машет рукой, но всё же чувствуется — копит злую невысказанность. Наконец, прорывает. Что-то вроде «вот вам, мужчинам, легко, вы этим пользуетесь, вот почему так?» Не знаю, что сказать. Вроде хотела рассказать что-то своё, а тут сместила фокус. Обида. Вечная как мир. Трудно не согласиться. С другой стороны, пара — это двое. Решение всегда за обоими. Есть притяжение. Как гравитация, разве плохо? Подозреваю, только этой силой и крутится мир. «Была б моя воля, всех бы вас…» — с театральной обидой добавляет она, изображая пальцами ножницы. Чик-чик. Художницы рядом прерывают шёпот, удовлетворённо хмыкают.

А посмотреть с другой стороны — человек одинок. Даже если окружён другими, всё равно тотально один. Мало кто находит смелость думать об этом, большинство не поймут вопроса. Но многие что-то чувствуют, не могут понять, что с ними не так. Пытаются заполнить недостающее близким или случайным человеком, но вновь оказываются перед разрывающей вопящей пустотой. Помню, как-то сидел один вечером в гостинице — неуютно, тоска. Думаю — ну хоть сегодня-то не буду влипать никуда, по работе всё-таки. Напьюсь. Забудусь. Но слышу — скрипнула дверь, пошоркал кто-то в холле, у курилки потоптался. Потом снова. И я знаю, кто это. Это человек, который тоже ищет. Интуитивно, вслепую. Не понимая, отчего так корёжит. В любом отеле, лишь прислушайся — лёгкие шаги туда-сюда. Помню, у неё была грудь, наверное, шестого, она немного этого смущалась. Просила не снимать лиф. Думаю, не хотела, чтоб видел деформированные материнством соски. Очень трогательно. Конечно, не возражал. У всех бывают недостатки. Я, например, тогда был женат.

Ребята рядом уже просто дразнят водоплавающих. Бывает, нечем покормить птиц, а хочется напустить романтики, тоже бросаю голубям, чайкам, да и тем же уткам, всякую всячину – мелкие камешки, листья, кусочки салфетки, крохи земли. Они подлетают, подплывают или подбегают, хватают, понимая – «не то», роняют, клюют снова, снова отбрасывают, но продолжают. Надежда. Не стоит осуждать и людей.

«Я вот хотела рассказать один секрет, а теперь не буду», — заявляет она. Кажется, мне одному, остальные отвлечены своими дискуссиями. Брови вверх, улыбка превосходства. Ишь. Всю жизнь теперь буду сожалеть. Небось, какой-нибудь способ недорогих путешествий. Мили, особый аккаунт или подобная фигня. Сокрушённо качаю головой, признавая поражение. Говорю что-то вроде «в женщине должна быть тайна». Довольная, кивает, тянет руку. Чокаемся. Пластиковый стакан хрустит в её пальцах. Длинные. Легко представить их на клавишах. Плюс осанка, образование. Наверное, долго играла на пианино. Высказываю догадку, немного лести не помешает. Удивлённо поднимает брови. «Надо же… А ещё что можешь сказать?» И обращаясь к другим: «Вы представляете…»

Человек сам тайна. И нуждается в тайне. Но и желает быть раскрытым. «Так что ещё?» — слышу игривый голос рядом. 

Недоступное другим — только это и есть индивидуальность. Но если о твоей тайне не знает никто, индивидуальность не явлена, не оценена. Должен быть хотя бы один, для кого ты уникален, незаменим. «Ну давай, скажи же!» — уже настойчивей.

Бывает, люди расстаются, но потом, поняв вдруг, что ни с кем не были так близки, всю жизнь встречаются. Постепенно между ними возникает абсолютная прямота, полная открытость. Видимая жизнь за это время делает кульбиты, но им плевать — они знают настоящих себя. Честно говоря, завидую таким отношениям. То, что происходит и проговаривается между этими двумя, немыслимо озвучить супругам и психоаналитикам, исповедникам и богам. Их часто можно увидеть за дальними столиками в барах хороших отелей — погрузневшие, тёртые, мудрые. Они прошарили жизнь, создали вселенную. В такой момент всегда вспоминаю одну девушку, сейчас уже тётю. Утерял. «Так какая я? Что ты знаешь?» — кажется, эта опять сердится.

Тебе тоже больно. Но ты не знаешь, что тебя мучит. Может, урабатываешься, чтоб не возвращаться домой слишком рано, может, наоборот, с трудом заставляешь себя пять раз в неделю выходить из дома. А ещё… Нет, конечно, не скажу так. Нельзя обличать уязвимости, ибо резко превратишься из друга в опасность. Можно мягко: «Ты иногда танцуешь одна. Дома. Лёгкая музыка, может, что-то французское, певучее и разбитное, вроде Заз или саундтрека к фильму «Амели». А ещё… Нет, не знаю».

Хотя сказал достаточно тихо, компания навострила уши. Гам утих, друзья выжидательно смотрят. Пьяный возглас: «Чё-чё там настрадал предсказамус?» Кто-то рядом удовлетворённо прохрюкал. «Да пошли вы все», — почти в тишине чётко проговаривает она. Слышно, как внизу, под мостом, плеснула утка. Наверное, где-то попал. Извиняюсь, нечаянно.

Кажется, мы пьяны. Человеку нужен выход за рамки, за флажки. И вообще, честно говоря, разрушение. Часто нужно разрушиться, чтоб двинуться вперёд. Это редко понимается ясно, просто смутно чувствуешь, как каменеешь. А хочется жить. Раненым, урезанным, ободранным или обнищавшим, но вырваться и жить. Но когда камень рушится, осыпаясь, ближние попадают под ущерб. Выбор. Получается, снова вспоминаю ту, с кем мог быть целиком откровенен. Отринуть? Но это — каменеть.

Кто-то сбегал за вином, не забыв купить и батон. Тонкие длинные руки искусствоведа плотно обвивают моё плечо. «Не-на-ви-жу», — отчётливо слышу у своего уха. Значит, всё ровно наоборот. «Вообще-то их вредно хлебом кормить! От дрожжей у них животики пухнут!» — громко заявляет она своё недовольство. Несомненно, это означает перемену настроения на хорошее. «Надуются, зато не утонут», — злорадно хмыкает кто-то рядом. Свободной рукой крошу кусочки себе на раскрытую ладонь. Она не протестует, берёт и кидает. «Вы жестокие». Темно, но, кажется, улыбнулась.

Конечная точка всегда как смерть. Несёшься к чему-то манящему и неотвратимому, не зная, что будет после, забыв, где сейчас. И плевать на последствия, всё просто становится неважным. Утки знают, на что идут. Если это их убивает, они не могут не знать. Природа не глупа. Если жрут, значит, что-то приобретают. Это человек не знает, чего хочет. Просто тычемся вслепую ко всему, чем не обладаем. Так бедняк залазит в долги, чтоб заиметь празднество на час, щедро сорит в баре и ставит последнее в казино. Так подросток не берёт трубку, задерживаясь на вечеринке, уже зная, что дома перепадёт репрессий. Неважно, какова цена, если можешь на миг купить ощущение, что эта жизнь — твоя. «Сбежать бы от всего», — обронила будто бы невзначай. 

Человек может выпрыгнуть из сценария, а утки даже не могут такое помыслить. В ход уже пошло всё — плюхаются вниз пробки, окурки, мятые стаканчики. Водоплавающие копошатся во тьме, прикидывают на вкус ниспосланное, не протестуют. «Вы жестокие, убиваете их», — зло проговаривает она товарищам, сильнее прижимаясь к моей руке. Я, конечно, против свинства, но, думаю, и уткам ничего не угрожает. Именно отсутствие размышлений обеспечивает им жизнь, слава богу, рассуждать не научились. Ведают ли что счастливы?

Разговоры вокруг стали крикливы и пьяны, мы тихо слились. «У меня есть кредитка», — тихо сказала она. Но я удержал её руку, когда подошли к рецепшн Кристалл Хаус. У меня тоже была кредитка. 

Девушка за стойкой не удержалась от оценивающего взгляда, поджала губы, поняв, что я заметил. Томительное ожидание лифта, нервозное шуршание конверта с чип-ключом. Напряжены и безмолвны, пока рядом чьи-то глаза. Словно дети, пытающиеся скрыть большую тайну. Но тайны нет. Распахнётся сияющая кабинка, расстояние перестанет существовать, двери сзади сомкнутся. Есть какая-то странность в том, что мы смотрим фильмы и читаем книги, ясно представляя, что будет в конце. Но вот, снова предвкушаем просмотр, открываем первую страницу. Пишем те же истории. Наверно, не важно, что будет в конце. Важно до. За спиной мягко звякнуло, ощутил — створки поползли друг к другу. Её ладонь была холодной и влажноватой. Я тоже волновался.

Евгений Журавли, г. Калининград
Писатель, поэт, лауреат литературных конкурсов «Русский Гофман», им. Левитова. Финалист премии «Слово»-2025. Победитель литературной премии «Главкнига»-2025.