Кира османова

Раушенский цикл

I

                                                 En knappestøper.
Henrik Ibsen

Солнце висит над озером стёртой пуговицей.
Озеро не сравнится по силе с морем,
но и сюда — измученные, испуганные —
люди приходят, долго на воду смотрят.

Смотрят и видят: каждый – своё, особенное.
Чуть золотится тёмной воды поверхность.
«Мы ничего не сто́им, хоть жили совестливо», —
думают люди. Но, приглядеться если

(нет, не к воде, а к людям), заметишь подлинное
золото — в них. И люди — источник света.
Знает вода, что всякий — спасётся, подле неё
хочется быть, пока не поверишь в это.

Может, и сто́им. Может, и не оставленные.
Может, придя сюда, не ошиблись в главном.
Цельные, золотые — иначе стали бы мы
Ждать так спокойно пуговиц переплавку.

2

Ты соберёшься рассказать о том,
Что грипп — дороге долгой не помеха;
Что в несезон курортный городок,
Куда ты наконец-таки приехал, 

До умопомрачения хорош.
(Ты как рассказчик, может, и неловок,
Но инфлюэнца — что с тебя возьмёшь.)
Здесь море неожиданно лилово,

Лилово-сизо, сизо-ледяно…
Здесь лес густым органным гулом счастлив.
Здесь почту закрывать заведено
Задолго до указанного часа:

Так меньше будет весточек — туда,
Домой. Но сочиняешь здесь смелее.
И лес, и море: кто бы им придал —
Кто, как не ты — иное измеренье?

Здесь, югендстиля образцов среди,
Поймёшь, что до минуты главной дожил,
Где ты один, действительно — один,
Как человеку пребывать и до́лжно.

Спохватишься, прижмёшь ладонь ко лбу —
Температура утренней чуть выше.
Коварный томасманновский горбун
Осклабится с обтрёпанной афиши.

Сенсация. Артист-гипнотизёр:
Заснуть заставит — ты и не заметишь,
Глаза сомкнёшь как миленький — и всё.
Себя бы обнаружить после смерти

(А смерть всегда – откуда ни возьмись)
В приморских декорациях таких же:
На воду смотришь; знаешь — органист
По вечерам играет в местной кирхе.

Значительней становится душа
В условиях большого несезона.
Ты помнишь, что придётся уезжать,
А уезжать как будто нет резона.

Некстати закрываются глаза.
Присесть бы у воды, поспать — и только.
Всё это соберёшься рассказать —
Но не успеешь рассказать в итоге.

3

Два портрета

Графиня Амалия фон Кайзерлинг
нарисовала портрет
учителя своих детей,
Иммануила Канта,
где Кант
так похож на Амалию,
что её автопортрет
кажется одним из вариантов
изображения учителя.

Верно,
человек придаёт
черты себя самого
тем, кого любит;
как верно и то, что
человек обретает
черты любимых.

К тому же есть версия,
что оба портрета
выполнены
рукой
Канта.

4

Спишь, и — поди же ты! —
снится, как прежде:
ты, простудившийся,
на побережье.

Буны из лиственниц —
скользкие, в тине.
Будто и злиться — не
результативно.

Будто и плакаться —
малопристойно.
Делай без пафоса
дело простое —

сам себе скажешь, а
птица поддакнет.
Спросится с каждого.
Здесь и подавно.

Где это, где это
спрашивать будут?
Что она делает —
птица над буной?

Счастье ли, горе ли,
море ли, суша…
Фантасмагория.
Временный ужас.

Птица сипатая
крику прибавит.
Ну просыпайся же.
Баюшки-баю.

5

Вертикальные перемещения вышло наладить снова:
Фуникулёр пассажиров возносит — неспешно, плавно —
С неприютного берега моря — на дюну, где лес сосновый.
Снизу — наверх, если сильно устанешь. Такие планы.

Человек сконструировал путь на вершину (и в лучшем виде),
Верить отныне в подъём механический — что плохого.
Вот и касса билетная — только подняться, увы, не выйдет.
Фуникулёр не работает из-за плохой погоды.

6

Души неспокойной какая-то часть
Не может себе ответить:
Где именно ты пребываешь сейчас —
На том или этом свете.

Ты утром читаешь и пишешь, а днём
На берег спуститься вправе,
Где ты — сомневающийся — упразднён
И морю масштабом равен.

Кто дюну насы́пал — был жестокосерд:
Мучительна вверх дорога.
Но вечером в кирхе — органный концерт,
Скорее всего – барокко.

Такой распорядок, где лишнего нет,
Теперь для тебя обыден.
Как будто бы вечность. И главное в ней —
Размеренный ход событий.

И небо в последний период зимы —
Как вогнутый лист металла.
И берега многометровый размыв —
Метафора из метафор.

7

        Von Gott will ich nicht laßen
Denn er läßt nicht von mir…
BuxWV 220

Человек обрёл свободу,
Чтобы впредь себе не лгать.
Он приходит на работу
И садится за орган.

Он играет Букстехуде,
Незнакомый текст — с листа,
Чтобы больше ни секунды
Не потратить просто так.

Беспощадна звука глыба,
Но искуплена вина.
«Не оставлю Бога, ибо
Не оставит Он меня».

Тщетна вечная проверка:
Одолеет кто кого.
Смерть сильнее человека —
Но не музыки его.

Кира Османова, г. Санкт-Петербург
Филолог, поэт, переводчик, критик, преподаватель высшей школы. Автор книг стихотворений: «Имя “Оба”» (СПб., 2011); «Нет синонима» (Москва, 2021). Автор публикаций в периодических изданиях: «Звезда», «Зинзивер», «Новая юность», «Новый журнал», «Prosōdia», «Урал», а также «Аврора», «День и ночь», «Кольцо “А”», «Литературный Иерусалим», «Наш современник», «Семь искусств», «Эмигрантская лира», «Этажи», «Южное сияние» и др.; в электронных изданиях «45-я параллель», «Дегуста», «Полутона», «Формаслов» и др. Живёт в Санкт-Петербурге. Работает на кафедре зарубежной литературы РГПУ им. А. И. Герцена.