Сергей Самойленко

* * *
Этот город брусчат и узкоколеен.
Как мы здесь очутились? Почти случайно.
В старом доме на бывшей Луизеналлее
просыпаясь затемно от криков чаек,
за объедки дерущихся на помойке,
все враждебным кажется с непривычки.
Ну не плачь, любимая, успокойся,
полчаса до моря на электричке,
как ни странно, многое искупает,
все могло бы быть и куда паршивей.
Хочешь, смотаемся искупаться?
Надо было дальше, но не решились.

Поменялись ПИН-коды, пароли, явки.
Вперемежку с хрущевками — кирхи, шпили.
Почему б в этой бухте не бросить якорь? —
говоря фигурально, высоким штилем.
Сильно смахивая на условный Запад
или на Европу с приставкой недо,
виноград камуфлирует на фасадах
вездесущие баннеры «За Победу!»
Проступают призраки Кёнигсберга
сквозь витрины и окна Калининграда,
и под сетью дырявой «Янтарьэнерго»
полыхают напалмом провалы ада.

Две волны британских бомбардировок
выжгли центр дотла в сорок четвертом.
Вот тогда-то было совсем херово —
те, кто выжил, завидовали мертвым.
А сейчас, как игрушечные, из лего,
карамельные домики, разномастны.
Здесь зимой почти не бывает снега,
и морозы такие, что курам на смех.
А в апреле, стряхивая оцепененье,
как с цепи сорвавшись, цветет весь город
алычой, форзицией и сиренью,
и магнолией, и прочей флорой.

Кипарисы, буки, дубы, каштаны,
а под сенью — пежо, мерседесы, порше.
По сравненью с Сибирью не те масштабы,
не спеша дошагаешь пешком до Польши.
Никогда я не видел руины замков,
гнёзда аистов и колтуны омелы.
Здесь снимают кино про войну и Запад,
но снимают халтурно и неумело.
Крестоносцы, пруссы, тевтонский орден,
гугеноты, беженцы, релоканты...
У собора роятся туристов орды,
ночью светится красным могила Канта.

Сколько в этих болотах костей и кладов,
сколько в Балтике янтаря и рыбы?
Неизвестно, зачем нам всё это надо,
но на всякий пожарный скажу спасибо,
выходя под кантовским звёздным небом
в ясной памяти на песчаный берег,
не успев дописать, что мечтал, но недо,
не доделав всего, что хотел, но пере.
Я надеюсь в последнюю четверть честно
научиться жизни нельзя нелепей.
Лучше моря вряд ли найдётся место
над водой развеять по ветру пепел.

* * *
Чем там движется всё, amore?
На другом краю материка
выйдешь на берег — море, море!
Небо, чайки и облака. 

Цвета кровельного железа
и бутылочного стекла,
бьется вдребезги о волнорезы,
растекается, как смола.

Шевелящийся блеск атласный
в смятых складках гофре, плиссе.
В шторм — грохочущая автотрасса,
в штиль — чуть слышимый плеск в песке.

Вечно разное и другое —
ночью, утром, в разгаре дня.
То зелёное, то седое,
не похожее на меня.

Ближе к старости ценишь вдвое —
жизнь в эксклаве на сложных щах,
не смолкающий гул прибоя,
заглушающий шум в ушах. 

Атлантические задворки,
где янтарь продают на вес.
Я б хотел здесь, как Ленин в Горках,
навсегда умереть не весь.

Или лучше — как Кант. Философ
был у моря хоть раз? Вопрос.
В детстве, может быть, стать матросом
он мечтал, да не довелось. 

Никогда не блевал от качки,
но в предсмертном бреду не зря
Кант кричал, как матрос на мачте:
«Вижу землю. Земля! Земля!» 

* * *
летучая гряда небесная регата
неведомо куда плывет из-за бугра
ничей воздушный флот беспаспортных фрегатов
не ищущих себе ни друга ни врага

не знавших никогда ни рима ни эллады
ни мира ни войны ни жизни не по лжи
плывут куда хотят или куда им надо
к ненашим берегам в чужие рубежи 

им кучевым плевать на санкции таможню
на средства пво и визовый режим
пока ты пузом вверх как вечности заложник
на пляже нагишом безвылазно лежишь

над балтикой гроза над черным морем тучи
кругом холодный фронт и горизонт багров
куда ж нам плыть нигде уже не будет лучше
а небо навсегда закрыто на засов

***
в самой западной провинции
не настолько уж глухой
по остаточному принципу
существуем мы с тобой
на околице империи
на краю материка
без амбиций и вне времени
наблюдая облака
проходящие над балтикой
атмосферные фронты
где ни зетников ни ватников
только я и только ты

в нашей внутренней монголии
ни войны ни сво
блогеров многоглаголание
не меняет статус-кво
если и читаем новости
не про дроны и бахмут
здесь в восточнопрусской волости
рододендроны цветут
нежно розовеет сакура
и черемуха за ней 
нестерильной ватой сахарной
кутает культи ветвей

с этим минимумом базовым
ждем без страха и стыда
как у господа за пазухой
даты страшного суда
чуть проклюнется форзиции
неживая желтизна
и разит по всем позициям
трупным запахом весна
оголяет плоть магнолия
естеством своих телес
тошнотворное зловоние
источая до небес

мы живем здесь как на острове
а точней как на луне
не поддерживаем острые
разговоры о вине
в смысле не о фанагории
как в такие времена
сосуществовать у моря и
обходиться без вина
без надежды и без радости
встретить дивный новый свет
жить и жить бы так до старости
но у нас ни шанса нет

***
опрятный и приятный
цветущий город-сад
пойти бы на попятный
да нет пути назад

уютный и гемютный
двухкомнатный приют
где мирно жить дают нам
у бездны на краю 

еще нам по карману
нерайский этот сад
пока идет по плану
страны полураспад  

пока вокруг обычный
неинфернальный ад
гибридный и токсичный
как нефтекомбинат

что ждёт нас в результате
набат или салют
не бойся бога ради
не тронут не убьют

война не вечно длится
а наш с тобой союз
прекрасно сохранится
как в янтаре инклюз

***
Ключ под ковриком. Суп на плите.
Купи хлеба. Почисти картошку.
Сделай уроки. Не читай в темноте.
Покорми кошку.

Польешь цветы, приготовишь обед,
вытрешь пыль, вынесешь мусор.
Никто не скажет: «Погаси свет.
Выключи музыку».

Песни старости, они же молодости

1
Далеко ли еще мне до патриарха?
Облачиться пора б уж в парчу и бархат,
сразу стать респектабельным и вальяжным,
а не валять дурака на нудистском пляже. 

Хорошо б озаботиться внешним видом,
педагогу приличествует пиджак из твида,
а не джинсы с майкой-алкоголичкой,
пошитой на фабрике «Большевичка». 

При совке доставали шмотье по блату,
а теперь не уперлась и даром Prada,
ваши лакшери бренды и ваши тренды,
мне за радость футболка из секонд-хэнда. 

Врать не буду, гонялся и я за модой,
молодым был однажды душой и мордой,
и в шестнадцать бы отдал за «Леви Страус»
честь и совесть, оставив лишь ум на старость.

В прошлой жизни носили мы клёш пошире,
трузера из афиш театральных шили,
и не стриглись по году, лелея хаер,
лишь бы быть не похожими на ваши хари.

Но ума и сейчас у меня немного,
и похож я на старого педагога,
а точней, на старого изувера,
студиозусов мучающего Мольером.

Не найти за деньги штанов желанных,
ни «ливайсов», ни «врангеля», ни «монтаны».
Нет сегодня коттона такого кроя —
стать моложе вчетверо или втрое.

Нет такого неба цвета индиго,
чтоб под ним, как тогда, хоть на миг могли бы,
где еще все живы, и никто не старый,
а из окон настежь одна «Шизгара».

2
Недалёко поэту до динозавра,
многократно ближе до инвалида.
Будет спета на бис не сегодня завтра
лебединая песнь моего либидо.

До ковида на вид здоровей, чем лошадь,
может быть, не практически, но условно.
Не сказать, чтобы лучше, зато моложе,
как положено Овну во время оно.

Пациент айболита, клиент соцстраха,
ветеран труда и радикулита,
словаря оратай и пахарь паха
упахался, пора протянуть копыта.

Что меня доконает — артроз с инфарктом?
Эмфизема с астмой? Склероз с инсультом?
В моей книге жизни одни помарки,
в моей книге деяний одни писульки. 

Ишиас с почечуем горазды мучать,
не давая хрычу помечтать о счастье.
Караулят маразм и несчастный случай.
Коновалы охотно залечат насмерть. 

В эпикризе посмертном какой диагноз?
Алкоголик, агностик, писака в рифму,
отродясь не агнец, отнюдь не ангел,
погоняемый возрастом в хвост и в гриву.

Врешь, паскуда, покуда сосуд скудельный,
под завязку забитый холестерином,
в голове не лопнет — господь свидетель,
ничего не похерю и не отрину.
 

***
Мне приснилось, что когда-то, жизнь назад в шестидесятых,
было детство, было лето, много света и тепла.
От рассвета до обеда, от сон-часа до заката
было времени без счёта переделать все дела.

Мы курили папиросы, мы курили сигареты,
мы пускали дым из носа, будто это пароход,
мы без спроса прочитали все журналы и газеты
и узнали больше взрослых про тяжелый водород.

Мы читали «В бой за уголь», «Огонёк» и «Вокруг света»,
«Юный техник» и «Мурзилку», «Пионер» и «Крокодил»,
от «Муму» до сопромата, от Барто до партбилета,
а уж Малый атлас мира зачитали мы до дыр.

Мы умели много гитик, мы сказали дяде Мите,
как столица Гондураса будет передом назад,
кто такие папуасы, где находится Таити
и какие на бушприте такелаж и паруса.

Мы мечтали о пассатах, о тайфунах и торнадо,
обитаемых планетах, неоткрытых островах,
как в тельняшках полосатых на космических фрегатах
к каннибалам-людоедам полетим на всех парах.

Мы ныряли в океаны вместе с капитаном Немо,
с Магелланом за штурвалом и с Колумбом у руля,
на фотонных звездолетах бороздя простор Вселенной,
марсианские каналы или лунные моря. 

Мы ловили ветер странствий в «Клубе кинопутешествий»
с Хейердалом на Кон-тики и с Кусто на Калипсо.
Мы про занавес железный не слыхали, хоть ты тресни,
ни с экрана голубого, ни на кухне от отцов.

Жизнь назад в стране Советов мы мечтали год за годом
увидать все части света, полюса и города.
Все хотели стать пилотом, космонавтом, мореходом,
а поэтом-стихоплетом не хотели никогда.

Никому хотеть не вредно, никогда мечтать не поздно,
ни богатым и ни бедным, ни юнцу, ни старику.
Умным, глупым, детям, взрослым, нужно всем глядеть на звезды
со своей мечтой заветной, позабытой на бегу. 

Так мечтали мы когда-то, мушкетеры и пираты,
почитатели Жюль Верна, Стивенсона и Дюма.
Жизнь сложилась не по плану, без морей и океанов,
но кокосов и бананов ешь хоть жопой задарма.

Жизнь прошла, завяла муза, безобразна, как медуза,
ни возвышенных иллюзий, ни надежды на прогресс,
ни зеленых человечков, ни Советского Союза.
Кроме атомного взрыва никаких других чудес.

У матросов нет вопросов, у поэтов нет ответов,
свет струится нежно-розов над землею голубой.
Кувырком летит планета прямиком в открытый космос,
а на нас как на отбросы смотрит разум внеземной.

Сергей Самойленко, г. Калининград
Поэт, переводчик. Родился в 1960 году в Донбассе, жил в Кемерово, Арзамасе, Новосибирске. Окончил Литературном институте им. А.М. Горького. Автор четырех книг стихов, вышедших в Кемерово. Шорт-лист премии «Антибукер» (1998). Стихи печатались в журналах «Юность», «Литературная учеба», «Дирижабль», «Соло», «Волга», TextOnly, антологии «Нестоличная литература» и др. Переводит французскую поэзию и драматургию, классическую и современную. Спектакли по переводам идут в театрах Москвы, Санкт-Петербурга, Норильска, Саратова, Магадана и других городов. В Калининграде с 2022 года. Преподает историю зарубежного театра в «Балтийской высшей школа музыкального и театрального искусства» (филиал РГИСИ).